Текст песни Johna10 — To be continued…
Куплет 1:
Как по наитию седой фонарщик
На горизонте маяк потушит,
И корабли облаков прозрачных
Взобьёт, как будто Морфей подушки.
И полетит белый пух на город,
Что раздирают софизмы в клочья.
И будто в трюме, где спрятан порох,
Чиркнули спичкой – взорвется площадь.
И кто-то в гриме и алой рясе
Подарит лицам живой румянец,
Глаза больные огнем раскрасит,
А разум чарами затуманит.
И толпы бледных, по сути мертвых,
Поверят в праздник, забудут будни.
И заскребут на проспектах метлы,
Как сотни кошек в карман нагрудный.
Забудут привкус и запах смерти,
Раскроют чувства, поверят в чудо.
И пробежит по аллеям ветер,
Как по иголкам душой разутой.
И будет пир как во время мора,
И доктора будут жечь уснувших.
И будто в шаре хрустальном город
Встряхнет рука белоснежной стужи.
И белый тлен все вокруг застелет:
Глазницы, крыши, сердца, карнизы.
И сверху будут плясать метели,
А снизу каждый себя осмыслит.
Как по наитию я выйду в космос,
Я выйду в город из склепа комнаты.
Мне снегом в темечко ударит новость:
Маршрут рассчитанный, а смысл непонятый.
Всё понарошку, как тень и эхо.
Небесный колокол звенит порошею.
В час пик на площади под толщей снега
Я одинок среди тысяч брошенных.
Причалив первым у мыса Смелый,
Я часть души выжигаю факелом.
Рыдаю вслух под венком омелы,
Уткнувшись в мягкие перья ангела.
А вслед мне будут кричать проклятия:
Изгой и беженец, изгой и беженец!
И сердце станет пустым и в ссадинах,
Но вновь наполнится страстями свежими.
Как по наитию я сяду в поезд,
А тот стрелой разобьёт пространство,
Оставив крошево ледяное,
И время станет пустой константой.
И все окажется наизнанку:
Душа, улыбка, глаза и руки.
Угла же башни моей Пизанской
Не станет вовсе, и башня рухнет.
И я прибуду в такой же город,
Чтоб там построить приют отшельника
И прятать тело в одну из норок,
А по весне прорасти подснежником.
Куплет 2:
Я теперь там, где аэропорты с прикованным намертво в полосы взглядом.
Я теперь там, где шум колес проносится чуть тихим голосом рядом.
Я — те небеса, что не услышат молитвы мои о грядущих мученьях.
Я столько писал, столько стирал, что работы мои идентичны качелям.
И я теперь настолько устал, что по праву могу называться героем.
Последняя буква в мирском алфавите, я тот, кто опять оказался изгоем.
В жизни я многое переживал, но по факту меня уже жизнь пережила.
Такого врагу бы и не пожелал, она порвала мне пасть, затем нитями сшила.
Самым любимым цветом и запахом был мой с рожденья мокрый асфальт.
Но я поднялся с колен на дороге, где вряд ли кому-то меня будет жаль.
И вновь поменяется цвет рубашки моей, что теперь совершенно багряный.
Кто-то пошел по дороге лживой, а я буду мертвый плеваться в вас правдой.
И вот тот самый день, когда Иллюминати исчезли, масоны поверили Богу.
Да, я тот самый еврей, горечь тех дней на себе испытавший как кому.
Это не свет в конце тоннеля, грузовик очередную звезду унаследует.
Теперь меня можно считать по пальцам. До свидания. Продолжение следует...
Как по наитию седой фонарщик
На горизонте маяк потушит,
И корабли облаков прозрачных
Взобьёт, как будто Морфей подушки.
И полетит белый пух на город,
Что раздирают софизмы в клочья.
И будто в трюме, где спрятан порох,
Чиркнули спичкой – взорвется площадь.
И кто-то в гриме и алой рясе
Подарит лицам живой румянец,
Глаза больные огнем раскрасит,
А разум чарами затуманит.
И толпы бледных, по сути мертвых,
Поверят в праздник, забудут будни.
И заскребут на проспектах метлы,
Как сотни кошек в карман нагрудный.
Забудут привкус и запах смерти,
Раскроют чувства, поверят в чудо.
И пробежит по аллеям ветер,
Как по иголкам душой разутой.
И будет пир как во время мора,
И доктора будут жечь уснувших.
И будто в шаре хрустальном город
Встряхнет рука белоснежной стужи.
И белый тлен все вокруг застелет:
Глазницы, крыши, сердца, карнизы.
И сверху будут плясать метели,
А снизу каждый себя осмыслит.
Как по наитию я выйду в космос,
Я выйду в город из склепа комнаты.
Мне снегом в темечко ударит новость:
Маршрут рассчитанный, а смысл непонятый.
Всё понарошку, как тень и эхо.
Небесный колокол звенит порошею.
В час пик на площади под толщей снега
Я одинок среди тысяч брошенных.
Причалив первым у мыса Смелый,
Я часть души выжигаю факелом.
Рыдаю вслух под венком омелы,
Уткнувшись в мягкие перья ангела.
А вслед мне будут кричать проклятия:
Изгой и беженец, изгой и беженец!
И сердце станет пустым и в ссадинах,
Но вновь наполнится страстями свежими.
Как по наитию я сяду в поезд,
А тот стрелой разобьёт пространство,
Оставив крошево ледяное,
И время станет пустой константой.
И все окажется наизнанку:
Душа, улыбка, глаза и руки.
Угла же башни моей Пизанской
Не станет вовсе, и башня рухнет.
И я прибуду в такой же город,
Чтоб там построить приют отшельника
И прятать тело в одну из норок,
А по весне прорасти подснежником.
Куплет 2:
Я теперь там, где аэропорты с прикованным намертво в полосы взглядом.
Я теперь там, где шум колес проносится чуть тихим голосом рядом.
Я — те небеса, что не услышат молитвы мои о грядущих мученьях.
Я столько писал, столько стирал, что работы мои идентичны качелям.
И я теперь настолько устал, что по праву могу называться героем.
Последняя буква в мирском алфавите, я тот, кто опять оказался изгоем.
В жизни я многое переживал, но по факту меня уже жизнь пережила.
Такого врагу бы и не пожелал, она порвала мне пасть, затем нитями сшила.
Самым любимым цветом и запахом был мой с рожденья мокрый асфальт.
Но я поднялся с колен на дороге, где вряд ли кому-то меня будет жаль.
И вновь поменяется цвет рубашки моей, что теперь совершенно багряный.
Кто-то пошел по дороге лживой, а я буду мертвый плеваться в вас правдой.
И вот тот самый день, когда Иллюминати исчезли, масоны поверили Богу.
Да, я тот самый еврей, горечь тех дней на себе испытавший как кому.
Это не свет в конце тоннеля, грузовик очередную звезду унаследует.
Теперь меня можно считать по пальцам. До свидания. Продолжение следует...
Текст добавил: Андрей Курышев